?

Log in

No account? Create an account
Умка, с «Новым составом»/«Броневиком» и без
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends View]

Thursday, January 17th, 2013

Time Event
2:07a
Дневник. 7 марта 1980 (писано на лекциях в Лит.Институте)
Винов, кстати, сделал офигенный доклад. Давно бы так, а то сколько раз уже на публику говорил, а все не так, как мог бы. А тут вышел, машет там за спиной бедняги Павлихина руками-ногами, Павлихин весь красный сидит, съежился...
Потом напишу про доклад. Устала.

Тут уже лекция про современный русский язык. Я все-таки напишу про доклад.
У него тема была - "Наука и искусство как специфические формы развития познания". Сначала очень мучился, раз шесть прогонял "на мне" начало, и, конечно, как всегда в таких случаях, получилось очень клево. "Кто такой был Ньютон? - вопрошает Винов, заложивши руки в карманы. - Это дебил, которому на голову падает яблоко, и потом из этого возникает совершенно новая система".
Кстати о системе - он в последнее время вообще против всякой системы - "надо воспринимать мир таким какой он есть. А мы под слоем культуры, у нас все преломляется культурой: надо попробовать взглянуть заново... "Философия удивления"" (это, правда, до него у Гегеля есть).
Я сначала просто кайфовала от того, как Винов себя там ведет за павлихинской бедной спиной, и почти совсем не слышала, чего он там говорит, тем более что я это все или слышала, или еще услышу.
(Еще какой-то его приятель в Киеве: ай нет, это кедровский какой-то приятель, по рассказу Кедрова, завел себе манеру всякую речь - доклад и тому подобное - кончать заявлением: "Если это не так, это будет так!" - И ссылаться на Гегеля. Эффект потрясающий).
Поэтому помню еще 2-3 момента.
"Слово в науке - это оскопленное (Павлихин багровеет и съеживается) слово, не допускающее никакой двусмысленности, никакой подкладки... Слово в искусстве... - совсем, дескать, другое дело, и мы здесь, собственно, занимаемся абсурдом (Павлихин багровеет и съеживается), когда пытаемся слово описать словами..."
"Современная наука возникает, собственно говоря, с возникновения монотеизма..."
Вот тут Павлихин совсем не выдержал, вскочил и чуть ли не закричал, что религия не имеет к науке никакого отношения, что горели костры инквизиции и все такое прочее. И еще один раз он очень испугался - когда Винов (ну тоже, конечно, зря) противопоставил Ницше, Шопенгауэра и Кьеркегора (эдакий джентльменский набор) - немецкой спекулятивной философии, в том смысле что первые в сущности не совсем философия, что это ближе к искусству, к поэзии... даже я поняла, что имеется в виду методология, да даже хоть отношение к слову, - в смысле научное ли оно - "оскопленное" - или поэтическое, амбивалентное (бррр), - подход, а Павлихин, неглупый, в общем, мужик, вскочил и закричал, что Гегель настоящий поэт, что у него целые страницы чистая поэзия... ни фига не понял.
Ну, в общем, все это было очень красиво.
Я еще тут вроде ничего не писала про Швингера, а это очень смешная история.
Тут как-то Фоме надо было доклад делать по философии, и мы взяли Винова и пошли в "Дощечки", которые так еще тогда не назывались (а назвал их так Фома, по аналогии с "Крючками", ссылаясь на Хармса - если я еще об этом не писала - "такие странные дощечки и непонятные крючки"), и там еще Булька был, который по обыкновению сидел и тихо слушал, и заодно встретили мы там случайно - Каримского с Хрусталевым, которые отмечали проводы Каримского в армию и пили по сему случаю плохой портвешок, от которого даже мои привышные друзья нос воротили - ну, неважно; можно себе вообразить, КАКОЙ КАЙФ мне шел от того, что за одним столом - Каримский (я ж в него непосредственно перед Томом была влюблена по уши. С ума сойти!), - Том - и - Винов - у них там какой-то пошел философский спор, и мои блистательные идеалисты в два счета разложили на лопатки бедного Кариму, а я-то думала раньше, что он ух какой умный. [Тут чего-то по-гречески, сейчас не знаю что - АГ 2023], одним словом. Когда я им потом сообщила, в чем дело, они переглянулись (Винов с Фомою); "Растешь", - заметил Винов; "Баба..." - добавил Фома, мол, что с нее возьмешь - но в устах Фомы ж это была - мне! - высшая похвала. - Так, собственно, не в том дело. Мы там пока болтали, сочинили такую штуку - Винов, конечно, считает, что это ОН сочинил - решили придумать такого философа, на которого можно было бы все сваливать; придумали ему биографию, Австрия начала века, отец бюргер, а мать еврейка, ну там всякого было смешного. А фамилию придумала я: сначала думала - Гершвин, потом перевернула: Швин-гер. Адольф Швингер.
Доклада у нас тогда не вышло, Фома думал уже отказываться, но потом все-таки вышел и - бац! - "А вот такой философ Швингер... (и т. д.), возражая Вл. Ильичу, называя его при этом "Н. Ильин", пишет..."
Мы все, конечно, упали. Потом уже я пинаю Винова, Винов встает: я насчет Швингера хочу возразить... и бьет какой-то цитатой.
Потом вот я делала доклад недавно - и пол-доклада говорила по этого самого Швингера, причем тема было чего-то про диалектику, я сыпала именами (можно себе представить, какая у меня каша в голове от всех этих "умных книжек"), так что стремы почти не было, я ему приписала идейку насчет того, что мол вот у Энгельса спираль - а если спираль разложить на плоскости, выходит синусоида и круг; и что в свою очередь проекция круга на плоскость - отрезок; отсюда разные взгляды на движение (допустим, Ницше - круг... и т. д.), и на самом деле все сложнее, и, может быть, спираль - трехмерная проекция четырехмерной штуки, которую изобразить невозможно и символ которой (не изображение, а символ!) - инь-ян... Ну, спекуляция, конечно, перед Виновым было бы стыдно, но Винова не было, и было поэтому просто смешно. И еще насчет того что (это тоже все Швингер придумал) синусоида "в жизни" обязательно угасает, амплитуда ЕСТЕСТВЕННО уменьшается - если ее не подталкивать, как качели, извне. Значит, говорит Швингер, есть в мире Нечто, подталкивающее... и т. д. Бедный Павлихин потом говорит: вы, конечно, сделали прекрасный доклад... вы влюблены в философию... ну и все такое, и в том смысле, что надо в таком случае читать первоисточники, Гегеля да Канта, "а этот ваш..." (я: "Швингер?") - "да, Швингер... (морщится) ну это все, конечно, интересно... но это же все.. (резко руку ко рту, страшным шепотом) вторично!" (брови кверху, отпрянул назад, такой смешной).
Бедный, но все ж таки "левый", как Кедров вчера сказал, только он так боится... (...)
Вчера идем с Виновым по улице Красина, встречь - Тапочка!!! "О!" - кричу я в полном восторге и - мстительно - "Здрав-вствуй-те!" - "Здрасте..." - она, немного растерянно, и тут я поняла, чтО надо было делать с самого начала, и, пока она еще далеко не отошла, оборачиваюсь и кричу: Блядь! Сука! и все такое.
Потом еще минут шесть била дрожь восхищения и, я бы сказала, вожделения. У-у-у!
"Учительница небось" - спокойненько говорит Винов. - "Математичка?"
Хотела тут закончить, но вспомнила еще - я Винову говорю: а знаешь, зачем я это все пишу? Это когда вы все станете великими, то - тисну... Ой, говорит, ты бедненькая...
(Зато через пару дней: а ты все это записывай. записывай... - но, конечно, сразу смутился).

Примечания
Это второй курс. Большая тетрадь в твердой обложке, с гордым названием The Big Vinoff Book.
Игорь Винов - главный герой этой тетради - мой старший друг и учитель, умница, поэт и философ, живет сейчас в своем Киеве, где практикует психоанализ по Лакану и ведет что-то вроде частной философской школы. Мы с ним довольно часто встречаемся.
Томас Чепайтис (он же Фома) - тоже один из главных людей в моей жизни; в него я была, несмотря на другие истории и даже замужество и так далее, безответно влюблена все институтские годы и даже некоторое время после. С ним мы встречаемся еще чаще: он живет в Вильнюсе и является одним из основателей "республики Ужупис", ее министром иностранных дел и в последнее время даже королем.
Булька - Игорь Булкаты, настоящий осетинский аристократ, достойнейший и при этом скромнейший человек, верный товарищ, до сих пор кинематографически красив. Живет в Москве, и нашлись мы с ним сравнительно недавно. Забавное прозвище мы старались от него скрывать, боясь, что оно ему не понравится, но сейчас, наверное, уже поздно.
Константин Александрович Кедров - поэт и в то время преподаватель Лит.Института; непонятно, каким образом он, фрондер и авангардист, функционировал в этом качестве в те затхлые времена. Впрочем, институтское начальство вообще почему-то сквозь пальцы смотрело на фронду - и среди преподавателей, и среди студентов. На нашем курсе училась, например, Нина Садур, и никто ее так и не выгнал, несмотря на полное наплевательство на учебный процесс, а курсом младше, как известно, Егор Радов; заочное отделение закончил Александр Еременко (Ерема), ну и так далее. Собственно говоря, большим вольнодумцем был и доцент Павлихин, - предмет его назывался, как положено, "марксистско-ленинская философия", но марксизмом он нас не мучил и вообще был записной гегельянец. Мне до сих пор немножко стыдно, что мы его дразнили своими Швингерами.
Каримский и Хрусталев - мои одноклассники. Между прочем, один учитель, который любил давать школьникам дурацкие прозвища, прозвал Каримского как раз "философом".
"Крючки" - тусовочное кафе на углу Петровского бульвара. Называлось так потому, что на стенах там были крючки для одежды. Там можно было взять стакан кофе и сидеть часами, иногда вместо лекций, - читать книжки, писать дневник или распивать принесенные напитки, разливая их под столом в казенные граненые стаканы из-под кофе и чая. "Дощечками" мы называли кафе-мороженое на улице Горького; кажется, оно находилось с внешней стороны того самого дома (ну или где-то рядом с ним), где жил Томас у своих дедов Траубергов; там же проживала певица Пугачева, поэтому возле подъезда иногда дежурила кучка лохматых девиц-поклонниц, "пугачевок". "Крючки" было место и название общее, а "Дощечки" так и остались нашим собственным местом.
Стрёма - в то время это слово существовало и склонялось в женском роде. Сама удивилась, потом вспомнила: да, действительно, было.
Синусоиды, круги и спирали в тексте для наглядности нарисованы, как и значок "инь-ян" (вместо слова только рисунок).
Тапочка - Валентина Николаевна, завуч по воспитательной работе в школе № 22, где я училась все 10 лет. Воплощение всех самых ненавистных педагогических качеств брежневской эпохи, она была прозвана так за то, что страшно доставала нас требованием носить с собой сменную обувь ("тапочки"). Кроме того, она преподавала историю. Делалось это так: Тапочка сидела за столом и нудным своим голосом, вряд ли понимая содержание, читала вслух учебник, а мы должны были следить по своим учебникам и не отвлекаться. Однажды меня, как известную отличницу, классе в восьмом или девятом назначили (или выбрали?) "ответственным за учебу". Учеба, естественно, не ладилась, и в конце полугодия Тапочка стала делать мне выговор: "Рыба, - говорит, - тухнет с головы". "Кто в таком случае голова?" - спросила я и немедленно лишилась престижной должности.

<< Previous Day 2013/01/17
[Calendar]
Next Day >>
My Website   About LiveJournal.com